Милоградская культура: ареал, хронология, этнос

Милоградская культура Монография посвящена основным проблемам исследования милоградской культуры, которая в начале эпохи железа занимала южный ареал нынешней Беларуси и северную часть Украины.

Для археологов, историков, краеведов.

Выдавецтва: ГНУ "Институт истории НАН Беларуси", Минск
Год выдання: 2005
Старонак: 106
Мова: Руская
ISBN: 985-6769-02-7
Рэцэнзенты: Вергей B.C., канд. истор. наук,
Медведев А.М., канд. истор. наук
© Составление, оформление - С.Е. Рассадин
Оформление - ГНУ “Институт истории НАН Беларуси”
Обложка - З.С. Мантуш
Фармат: PDF

Спампаваць

Спампаваць кнігу Милоградская культура у фармаце PDF (10.6Mb)

Рассадин С.Е. Милоградская культура: ареал, хронология, этнос - Минск: ГНУ "Институт истории НАН Беларуси", 2005. - 106 с., ил. - Библиография в конце

Змест

Введение. История и задачи исследования милоградской культуры

ГЛАВА I. Палеоэтнографические признаки культуры опыт применения критериев милоградской атрибуции

ГЛАВА II. Вопросы хронологии

  1. Абсолютная и относительная хронология мило градской культуры (по металлу скифских и латенеких образцов и античным бусам)
  2. О хронологических признаках милоградской карамики

ГЛАВА III. Ареал и локальные особенности

  1. Границы и эволюция милоградского ареала
  2. Локальные различия (по данным погребальной обрядности)
  3. Проблема мило градских миграций

ГЛАВА IV. Возможности и перспективы этнической атрибуции милоградской культуры

Заключение

Литература и источники

Перечень сокращений

Иллюстрации

Введение. История и задачи исследования милоградской культуры

Одной из основных задач археологии является выявление истоков культуры народов Европы, к которым относится также и белорусский. Решая эту задачу, нельзя оставить без внимания древности начала эпохи железа. Так, значительную часть современной этнической территории белорусов, а также украинцев, охватывает ареал милоградской или милоградско-подгорцевской культуры. К настоящему времени известно свыше двухсот её памятников на огромном (около 90 тыс. кв. км) пространстве в южной части лесной и лесостепной зонах (восток совр. Брестской, Гомельская, Киевская, Житомирская, Ровенская, юг Минской и Могилёвской, северо-запад Черниговской областей).

Подойдем к милоградской культуре как к целостному, самобытному историко-археологическому явлению и попытаемся рассмотреть её в качестве определённой системы. Это, видимо, должно приблизить выявление основных закономерностей и существенных подробностей процесса эволюции этой культуры. Уже в названии нашей монографии обозначены намеченные задачи, которые в развернутом виде сформулируем так:

1. Выявление признаков, определяющихпалеоэтнографический облик культуры милоградского населения, определение критериев милоградской атрибуции.

2. У становление надёжных основ абсолютной и относительной хронологии культуры, периодизация её развития, их датировка и синхронизация с общепринятыми для востока Европы в начале эпохи железа.

3. Выявление динамики развития и дифференциации милоградского ареала, анализ археологических и других данных о переселениях "милоградцев".

4. Выявление возможностей этнической атрибуции милоградского населения.

В такой же последовательности эти сюжеты рассматриваются в тексте работы. Таким образом, каждая её глава посвящена одной из актуальных проблем изучения милоградской культуры.

По-новому освещены узловые моменты милоградской проблематики. Предыдущие исследованиявыполнены на локальном материале, и поэтому мы попытаемся учесть и интерпретировать всю доступную информацию из всего милоградского ареала. По-видимому, своевременность применения именно таких подходов диктуется логикой истории изучения милоградских древностей. Последнюю традиционно понимали преимущественно как историю накопления фактических данных. Однако содержание ее, видимо, шире и включает также историю теоретических изысканий по милоградской проблематике.

В истории исследования милоградских древностей представлены, на наш взгляд, уже пять периодов: 1873-1912 гг., 1924-37, 1947-67, 1967-конец 80-х, и наконец, текущий. Эта периодизация в основной её части совпадает с общими схемами истории отечественной археологии (Вяргей, 1992; Генинг, 1982; Пряхин, 1986, с. 20,108; Формозов, 1961, с. 68). Поправки делаются с учетом, во-первых, того, что в 1913 -1923 гг. и в 1938-1946 гг. никаких полевых исследований на милоградских памятниках не велось, а также совершенно не публиковались материалы, имеющие хоть какое-то отношение к милоградской культуре. Во-вторых, после чернобыльской катастрофы, разразившейся практически в самом центре милоградского ареала, образовалась огромная зона отчуждения, недоступная для археологических исследований. Милоградский ареал вскоре оказался разделённым пополам государственной границей между независимыми Беларусью и Украиной, а их экономическое состояние не только не способствовало дальнейшему развёртыванию археологических исследований, но даже и поддержанию их масштабов хотя бы на прежнем уровне.

Итак, первый период исследования древностей, именуемых сейчас милоградскими, приходится на конец позапрошлого - начало прошлого века. Этому периоду были присущи недостатки, свойственные тогдашней российской археологии в целом. И. Г. Шовкоплясом отмечалось, например, чрезмерное увлечение раскопками курганов в ущерб исследованию поселений (Шовкопляс, 1969, C. XIII-XIV). Надо сказать, что негативные последствия такого подхода осознавались уже тогда (Спицын, 1918, с. 93). В частности, пример Киевщины демонстрирует, как роскошью инвентарей скифских курганов безнадежно затенялись скромные материалы подгорцевских поселений. Последних в "Археологической карте Киевской губернии" мы вообще не найдём, а в "Древностях Приднепровья" фигурируют лишь наиболее эффектные образцы подгорцевских бронз (Антонович, 1895; Ханенко, Ханенко, 1901, с. 21, табл. X: 267, 268; Ханенко, Ханенко, 1907, с. 15, 28, табл. XVIII: 309).

Представляется однако, что отношение, в частности, довоенных белорусских археологов к итогам трудов своих непосредственных предшественников было иногда чересчур скептическим. Например, вряд ли можно считать справедливым утверждение, что в досоветскую эпоху на Припяти, за исключением курганных раскопок В. 3. Завитневича, никаких археологических работ не велось, а в восточной Белоруссии вообще не было научно исследовано ни одно городище (Ляўданскі, 1930, с. 216; 1932, с. 81). Ведь известно, что в бассейне Припяти еще в 1890-1900 гг. были открыты замечательные памятники разных эпох (Антонович, 1895, с. 21-23; Якимович, 1904, с. 162-172; Беляшевский, 1905, с. 15-17, рис. 1,2; Романов, 1889, с. 65-75). Среди них могильники близ Гапонович и Залесья, которые позднее были отнесены к милоградской культуре (Мельниковская, 1967, с. 51,70, рис. 29). В 1905 г. Е.Р. Романовым на двух городищах Могилёвщины - Буйничском и Палагеевском - производились даже раскопки, правда, небольшие, "пробные". Кроме того, этот исследователь на пространстве бывшей Могилевской губернии обследовал более полусотни других "городков доисторических". "Городки" Е.Р. Романов отличал от "замковищ" и "городовищ" - памятников феодальной эпохи, и правильно интерпретировал их в качестве древнейших укреплённых поселений родовых общин. Подробные данные об этих "городках", в том числе, например, о расположенном близ Любен, давшем в последствии яркую милоградскую серию, Е.Р. Романов собирался включить в "Археологическую карту Могилевской губернии", издать которую, к сожалению, ему так и не удалось (Рассадин, 1986а, с. 98-107). Справедливо утверждение А.А. Формозова, что вовсе не тогдашние археологи открыли курганы и городища в России, потому что народ знал о них искони (Формозов, 1961, с. 109). Однако, это врядли умаляет значение, в частности, сбора о них точных научных сведений согласно составленной Д.Я. Самоквасовым инструкции, выполненном в 1873г. (Труды..., 1878, с. ХIХ-ХХI).

Этот год, по-видимому, можно условно считать началом научного изучения милоградских древностей. Правда, из пяти губерний, на территории которых они распространялись, "Сведения 1873 года" были изданы только по трём-Могилевской, Подольской и Черниговской - причем по последней они весьма отрывочны, и ни один из определенных теперь как милоградские памятник в них даже не упомянут (Сведения 1873 года... Могилевская губерния, 1903, с. 3-60; Сведения 1873 года... Черниговская губерния, 1903, с. 92-95). Зато в "Сведениях" по Подольской имеются описания известных милоградских могильников Мизякова и Куриловки (Сведения 1873 года... Подольская губерния, 1896, с. 254, 259). Данные о курганах близ Народичей и Забороля приведены В. Б. Антоновичем. Кроме того, в его "Археологической карте Волынской губернии" фигурирует ряд пунктов, где впоследствии были открыты милоградские поселения (Антонович, 1901, с. 15,23,44,94,102). Но только картографированием и разведочными работами изучение милоградских древностей в первом, досоветском периоде всё же не ограничивалось. Вспомним о раскопках 1893-1895 гг., произведенных С.С. Гамченко на р. Тетереве, близ Псища и Крошина. Их результаты не теряют научного значения до сего дня (Петров, 1963, с. 35-36, рис. 10).

Возобновление С.С. Гамченко работ на древнейших курганных могильниках вблизи Житомирщины в 1923 г., когда им было раскопано 12 насыпей, знаменовало начало второго периода исследования мило градских памятников. В следующем году на той же Житомирщине И. Ф. Левицким изучались еще более ранние курганы Нароличского П (младшего) могильника (Левицький, 1925, с. 13, 46-63; 1931, с. 231-232, рис. 39). В 30-х гг. польские археологи Я. Гофман и Т.Сулимирский исследовали еще семь курганов близ Заборола на Ровенщине (Sulmiirski, 1968,p. 166-167). В 1937 г. И.М. Самойловский начал исследование могильника в Корчеватом, на котором удалось обнаружить также несколько трупоположений, сопровождавшихся милоградской керамикой (Самойловский, 1959, с. 68).

Но не могильники, а поселения, прежде всего укрепленные, принадлежащие к самой многочисленной категории памятников милоградской культуры, стали основными объектами раскопочных работ во втором периоде её изучения. Поворот к исследованию поселений был очевидным шагом вперед. Он во многом и обусловил гораздо большие успехи в изучении раннего железа, достигнутые первыми советскими археологами по сравнению с результатами их дореволюционных коллег, трудившихся в той же области. В 1925-1929 гг. раскопки велись на шести городищах, на которых в последствии были выявлены милоградские материалы - Асаревичском, Иваньском, Любенском, Млыновском, Чечерском и Шепотовичском; в 1936 г. исследовалось седьмое - Ворновское (Даўгяла, 1927, с. 363 - 364; Юшчанка, 1930, с. 513; Дубінскі, 1928, с. 277-278; 1930, с. 511; Козловська, 1930, с. 47-48; Каваленя, 1936). Параллельно с этими раскопками, скромными по масштабам, или "пробными", как у Е.Р.Романова, тогда велись и широкие разведочные работы. В разные годы на среднем и верхнем Днепре и в Полесье были открыты новые и обследованы известные ранее памятники с милоградскими материалами: городища Зборовское, Кистенёвское, Косельское, Лучинское, Рогачёвское, Щатковское; селища в Козинцах, Подгорцах, Рудяках и Хильчицах (Каваленя,1930, с. 141; Коршак, 1930, с. 57-61; Ляўданскі, 19326, с. 232, 235; Сербаў, 1926, с. 19; Тарасенка, 1932, с. 238). Практикуются сплошные обследования бассейнов рек. В 1924-1928 гг. К.М. Поликарпович обследовал памятники каменного - бронзового веков по обоим берегам Сожа; попутно он осмотрел несколько городищ -Ворновское, Луначарское, оба Присненских, Скитковское, Шепотовичское, а также могильник милоградской культуры в ур. Замостевье близ д. Присно (Палікарповіч, 1928, с. 171,178,182,191,234; 1930, с. 406 - 407, 463 - 464). Затем последовала серия таких же сквозных разведок. Их маршруты были проложены по берегам рек, изобилующих милоградскими древностями - Брагинке и нижней Случи (1929 г.), нижней Птичи(1930 г.), сред ней и нижней Припяти (1932 г.), опятьпоСожу(1936г.)(Юшчанка, 1930а, с. 241-242; Дубскі, 1930, с. 510-511; Рынейскі, 1932, с. 97; Ляўданскі, 1932а, с. 81; Каваленя, 1936). Тогда на одной только Припяти, согласно А.Н. Лявданскому, было открыто по десятку городищ и селищ, а также несколько грунтовых могильников с трупосожжениями. Публикации результатов разведок, содержащие точные планы городищ и рисунки находок из них выгодно отличались от досоветских (см., например: Каваленя, Шутаў, 1930, с. 348,360, табл. IV: 17,табл.Х: 1,49). Часто милоградская принадлежность изданных тогда материалов сейчас вполне очевидна. Кроме того, в тот период вводятся в научный оборот и вещи из музейных запасников. Так, В.Е. Козловской был опубликован важный комплекс украшений, - найденных близ Подгорцев в 1915 г. (Козловська, 1927, с. 3-8, табл. 1,2). Уделялось внимание и картографированию. С. А. Дубинский ссылался, что им ещё в 1927 г. был составленрукописныйвариант археологической карты (каменныйвек, городища, курганы, памятники быта) Могилёвского округа (Дубінскі, 1933, с. 88). Считается, что карта погибла, но это не совсем верно, так как один лист её (без легенды) был издан Д.И. Давгялойвтомже 1927 г. в качестве образца для краеведов (Даўгяла, 1927а, с. 53). В этой карге фигурируют и некоторые милоградские городища, например, Яновское. Если следовать применявшемуся В.Ф. Генингомчленению истории советской археологической науки и выделять в довоенном периоде второй этап изучения милоградских древностей, который приходится на 1930-е гг., то в качестве его отличительной черты надо будет назвать повышенное внимание к разработке теоретических вопросов при снижении интенсивности полевых изысканий. Впрочем, и на предшествующем этапе, в 1920-е гг., предпринимались попытки дать историческую интерпретацию известным тогда фактам. К примеру, безусловный интерес представляет, на наш взгляд, предположение В.Е. Данилевича о присутствии на Киевщине в скифское время оседлых жителей нескифской принадлежности. Он считал, что здешние городища принадлежали скифам, а местное нескифское население "обитало вне валов этих таборов" (Данилевич, 1925, с. 95). Догадка В.Е. Данилевича вполне подтвердилась с обнаружением на правобережье среднего Днепра неукреплённых поселений "подгорцевцев" рядом с укрепленными, принадлежавшими исключительно местным лесостепным скифам*. Упомянем также о последовавшей несколько позднее попытке "привязать" Геродотовы сведения о реках и племенах Скифии к географии Белорусского Полесья. Правда, эта попытка вряд ли может считаться сколько-нибудь удачной: Князь-озеро = лесное озеро в земле будинов, р. Горынь = Оар, и т. д. (Мікіцінскіи др., 1928, с. 28). В 1930-е гг, благодаря результатам их полевых изысканий на предыдущем этапе, археологи Украины и Беларуси уверенно преодолевают преобладание догадок и предположений. Так, А.Н. Лявданский фактически вплотную подошёл к пониманию того, что ранние южнобелорусские городища с гладкостенной керамикой суть памятники особой археологической культуры, отличной не только от культуры городищ со штрихованной керамикой, распространенных в смежных частях Беларуси, а также в Литве, но и от культуры известных на Смоленщине, Полотчине и Витебщине, керамика которых хотятакая же гладкая, но совсем другого типа (Ляўданскі, 1930, с. 336). С другой стороны, А.Н. Лявданский считал, что городища Туровщины, Случчины, Мозырщины и Гомельщины "аналогичны по своим пряслицам, грузилам и керамике соответствующим остаткам из южных городищ типа Северной Украины" (здесь и далее цитаты даны в пер. автора). Это высказывание исследователь проиллюстрировал милоградскими материалами, добытыми им на Чечерскомгородище (Лявданский, 1932в, с. 56, табл. 11: 18, 20, 21). По А.Н. Лявданскому, в той же культуре, помимо городищ, представлены и бескурганные могильники с трупосожжениями. К началу железного века он отнёс также и селища (Ляўданскі, 1930, с. 336). ЕслиИ.Х. Ющенко, следуяза А .А. Спицыным, не допускал, что его находки из Любенского и других городищ могли быть древнее второй половины I тыс. н. э., то другие предполагали для аналогичных памятников и более ранние датировки. Например, согласно

А.Н. Лявданскому, ранние городища Беларуси, в том числе и южные с гладкостенной керамикой, функционировалиужевпервыхвекахн. э., "а, может быть, и несколько ранее" (Ляўданскі, 1930, с. 216). По керамическим материалам как из раскопов, так и из поверхностных сборов В.Е.Козловская отнесла Млынковское городище к последним столетиям перед нашей эрой (Козловська, 1930, с. 47-48). А.Д.КоваленяиС.С. Шутов считали, что вХильчицах ими были найдены обломки посуды, относящиеся ко времени, "которое идёт непосредственно заГальштатом", то есть к скифской эпохе. Пожалуй, эти исследователи первыми догадались, что "валики" и "жемчужины" в керамике ранних селищ Белорусского Полесья обязаны своим появлением южному, скифскому влиянию (Каваленя, Шутаў, 1930, с. 348). Надо подчеркнуть, что к чести первых белорусских специалистов по эпохе железа, они не поддержали явно предвзятую "праславянскую" установку М.В. Довнар-Запольского, который заявлял: "Есть теория, которая ищет на территории Белоруссии литовские курганы и городища. Установлением формы этих памятников мы и должны разбить эту теорию" (Даўнар-Запольскі, 1926, с. 6). Можно, утверждать, что выводы археологов базировались не на постулате, а на объективных данных: автохтонизм не имел популярности. Например, на основе результатов обследования поречья Случи С. А. Дубинский заключает, что городища именно "литовского" типа широко распространены в Беларуси вплоть до границ Полесья. Штрихованная керамика, обнаруженная, в частности, из Слуцкого городища, была характеризована им как неславянская (Дубінскі, 1930, с. 510-511). А.Н. Лявданский также считал, что древнейшие городища Беларуси принадлежали дославянскому населению. Они, по его мнению, неоднократно перестраивались мигрантами из других мест, сохраняя остатки культуры "разных времён и насельников". В первых славянах на территории Беларуси А.Н. Лявданский видел довольно поздних пришельцев и, во всяком случае, не считал культуру южнобелорусских городищ с гладкостенной керамикой славянской. "Квопросу об их культуре, этнической принадлежности, - предвидел А. Н. Лявданский, - придётся в будущем (с накоплением материала) не одинраз обращаться" (Ляўданскі, 1929, с. 20,21; 1930, с. 336). Предположение вполне оправдалось: вопрос об этнической атрибуции милоградской культуры даже считался основным в третьем периоде её изучения.

В этом периоде выделяется относительно короткий начальный этап: от возобновления раскопок в 1945 г. до обоснования в 1950-51 гг. существования в скифское время особой археологической культуры типа Подгорцев - Милограда. По существу, этот этап потребовался для доведения до конца у спешных довоенных исследований, внезапно оборванных сталинскими репрессиями второй половины 1930-х гг., когда были арестованы и затем погибли почти все специалисты по древностям железного века БССР. Поэтому в первое послевоенное семилетие изучение милоградских памятников велось только на Украине. Здесь непрерывно производились раскопки: в Гремячем (1945 г.), Луке-Райковецкой (1946 -1948 гг. ), Любче и Табеевке (1948 - 49 гг.), Куриловке и Под горцах (1950 г.), Рудяках (1951 г.). Опубликованные позднее их результаты сохраняют своё научное значение (Махно, 1949, с. 205-209;Гончаров, 1963, с. 228- 290; Даниленко, 1953, с. 197 - 208; 1956, с. 5 - 14; Савчук, 1952, с. 56-58; Блифельд, 1952, с. 53 -55; Лагодовська и др., 1956, с. 17 - 20). Тогда впервые объектами для стационарных работ были избраны неукреплённые милоградские поселения, что является безусловной заслугой украинских археологов. Кроме раскопок они смогли выполнить также довольно значительный объем разведочных работ и открыть серию селищ на обоих берегах среднего Днепра (Линка, 1952, с. 44-45; Копиловидр., 1952, с. 85- 98). Однако, самымзаметным был итог деятельности подгорцеве кого отряда экспедиции "Большой Киев". В двух большихпубликацияхВ.Н. Даниленко дал очерк особенностей новооткрытой культуры, соответствующей специфической группе бронзовых украшений из прикиевского района, выявленных им накануне в фондах Исторического музея Украины. Итак, в 1950 г. окончательно удалось установить, что подобно тому, как эти ажурные бронзы принадлежат к эпохе скифов, но независимы от их "зверинного" стиля, так и известные в среднем Поднепровье древности типа Подгорцев в целом синхронны, но самостоятельны по отношению к местным скифским. Подгорцевские и одновременно открытые памятники типаБобрицыВ.Н.Даниленко охарактеризовал в качестве звеньев единой цепи исторического иэтнического развития, предварив, таким образом, подробное обоснование наличия генетической связи между лебедовскими и милоградскими памятниками. А вот другое его предположение, согласно которому древности типа Подгорцев предлагалось считать главной генетической основой зарубинецких, оказалось, как известно, гораздо менее жизнеспособным. Введение этой гипотезы в научныйоборот (1953 г.) сразу вызвало сомнения и критику (Тереножкин, 1955, с. 27). Год спустя исследования были предпринятыивМилограде. Интерпретация Ю. В. Кухаренко этого городища, как памятника особой археологической культурыПоднепровья, дополнила открытие В.Н Даниленко (Кухаренко, 1952).

Развернувшиесяв 1951 г. наверхнемДнепреина Припяти широкомасштабные работы Славянской и Полесской экспедиций начали второй этап послевоенного периода изучения милоградской культуры. Несомненно, это семилетие оказалось самым результативным по количеству и, главное, по информативности добываемых милоградских материалов. Тогда были введены в научный оборот такие важнейшие милоградские комплексы из Беларуси, как Дубойский, Горошковский, Милоградский, Щатковский, Чаплинский, Асаревичский, оба Моховских и Колочинский. Информация об этих работах суммированаО.Н. Мельниковской(Мельниковская, 1967, с. 7-8). Следует упомянуть также об исследованиях Л.Д. Поболя на Туровщине, о небольших раскопках под руководством В. Д. Будько на Вороновском городище (Поболь, 1969, с. 7-10; 1974, с. 205). Белорусские памятники с разновременными материалами, например, такие какРечицаиЗборов, также дали некоторое количество милоградских находок (Сымонович, 1957; Соловьёва, 1970, с. 100-102). Заслуживают внимания, конечно, и находки того времени из милоградских памятников Украины. Так, например, Б.А. Рыбаковым во время раскопок на любечском городище Лысица обнаружена уникальная вещь - костяное навершие рукоятки скифского типа с резным изображением грифона, которое исследователь отнёс к милоградской культуре (Рыбаков, 1960, с. 29). Тогда же в результате обследований А.И.Тереножкина, работ В. И. Канивцав Коросте, а особенно пред принятых Ровенскойэкспедицией раскопок Великого Алексина и Городка, равно как и широких разведок в Погорынье, была добыта основнаячасть находящейся сейчас в научном обороте информации о юго-западной группе милоградских памятников (Тереножкин, 1960, с. б5;Канівець, 1953, с. 52,57; Свешников, 1971, с. 68 - 80). Данная информация, также как и результаты раскопок в Козинцах на Киевщине, где хорошо датированным милоградским материалам сопутствовали лебедовские, позволила внести коррективы в существующие представления о происхождении милоградской культуры в целом (Сикорський, Савчук, 1971, с. 68-72). Стоит упомянуть также о милоградских сериях из Погребов и Лютежа (Канівецъ, 1953а, с. 20-40; Бидзиля, Пачкова, 1969, с. 73 - 74). Оттемпов получения и публикации полевого материала на этом этапе изучения милоградской культуры не отставала и работа по его анализу и интерпретации, в которой участвовал коллектив ведущих специалистов археологии днепровско-припятского бассейна - П.Н. Третьяков, Ю.В. Кухаренко, О.Н. Мельниковскаяидр. Их занималитри основных вопроса: связь милоградских древностей с древностями финала бронзового века, о связи с зарубинецкими и особенно вопрос об этносе "милоградцев". Для первого тогда не нашлось удовлетворительного решения, главным образом из-за недостаточной изученности материалов позднебронзовой-предскифскойэпох в пределах милоградского ареала. Реализовать идею И.И. Артёменко, обнаружив связь напрямую между сосницкими и милоградскими памятниками, оказалось затруднительным (Артёменко, 1967,с. 321). Также обстояло дело и с предположением П.Н. Третьякова о наличии на Туровщине, помимо лебедовских, памятников особой "предмилоградской" культуры, и с известной гипотезой О.Н.Мельниковской о появлении классической милоградской культуры севернее Припяти в результате переселения ее создателей из западной Волыни (Третьяков, 1966, с. 161;Мельниковская, 1963а с. 16). И припятские памятники культуры шнуровой керамики, и волынские тшинецко-комаровской явно отделены от местных милоградских значительным временным промежутком. Подобного минуса не имела упомянутая идея В .Н. Даниленко о роли памятников типа Бобрицы, но она в то время не получила поддержки специалистов по эпохе бронзы (Исаенко, Коробушкина, 1966, с. 321-322). Лучше обстояло дело со вторым вопросом. Его наиболее полно разработал тогда П.Н. Третьяков. Сперва им были скрупулезно учтены все pro и contra относительно генетического родства между милоградской и зарубинецкой культурами, вплоть до факта округлости днищ сосудов последней с внутренней стороны; вслед за этим исследователь аргументированно отверг предположение о преемственности между ними (Третьяков, 1959, с. 151-152; 1960, с. 48). С тех пор вывод П.Н. Третьякова, подтверждённый вновь полученными результатами, утвердился в археологической науке. Его пытался оспорить лишь Л. Д. Поболь. Надо сказать, что на рассматриваемом этапе изучения милоградской культуры подход к решению чисто археологических вопросов об ее "предке" и "потомке" зависел обычно от подхода к решению вопроса об этносе культуры. Тогда - и тому множество свидетельств - сугубо археологические вопросы типа происхождения милоградской, зарубинецкой и других культур представлялись интересными не столько сами по себе, сколько как составляющие этноисторического вопроса происхождения славян. Нетрудно догадаться, чтовыбор тем или иным исследователем того или иного варианта этнической атрибуции"милоградцев" был подчинён предлагавшемуся им варианту реконструкции славянского этногенеза и той роли, которая отводилась в нём "милоградцам". Показательно, что у сторонника автохтонностиЛ.Д. Поболя"милоградцы" - славяне, а В.В. Седов, автор концепции балтского субстрата, причислял их к балтам (Поболь, 1966, с. 130-131; Седов, 1970, с. 60). Естественно, не мог не появиться и третий, компромиссный, вариант этнолингвистической атрибуции носителей милоградской культуры, предусматривавший их родственность и славянам, и балтам (Третьяков, 1966, с. 187). Но подобное предположение, как заметила О.Н. Мельниковская, ничего не объясняло, так как все равно оставалось неизвестным на каком языке говорили "милоградцы". Исследовательница одно время возражала против попытки этнической атрибуции милоградской археологической культуры, призывая дождаться надёжных лингвистических выводов, прежде всего решения вопроса о балто-славянской языковой общности (Исаенко, Коробушкина, 1966, с. 326-327). Однако, как известно, "этнические" споры затянулись надолго, причём археологи, как сторонники славянства милоградской культуры, как и балтийства - оперировали, в конечном итоге, одними и теми же позаимствованными из лингвистики аргументами. Атак как последние далеко не однозначны (например, архаичная гидронимия, и славянская и балтийская, имеется в милоградском ареале), доказать что-либо окончательно определённое оказалось невозможным.

Как бы там ни было, по справедливому общему мнению, основная заслуга в исследовании южнобелорусских милоградских памятников принадлежит О.Н. Мельниковской. Результаты полевых и теоретических изысканий 1950- 1960-х гг. аккумулированы в подготовленной ею монографии. Появление этой книги в истории изучения милоградской культуры стало событием и подвело естественный итог третьего периода.

Изложенная в монографии О.Н. Мельниковской интерпретация милоградских древностей хотя и вызвала серию критических замечаний рецензентов (Седов, 1970а, с. 265 - 272), но практически без изменений доминировала на протяжении начавшегося после 1967 г. следующего периода. Четвёртый период в истории изучения милоградской культуры, видимо, в первую очередь, нужно охарактеризовать как период накопления новых фактических данных. Ктеоретическимвопросам милоградской проблематики исследователи железного века обращались, по большей части, лишь эпизодически и, как правило, былисолидарнысО.Н. Мельниковской. Те три вопроса, по которым шла полемика в предыдущем периоде, оставались основными и в двух последующих десятилетиях. Но, по существу, новых вариантов ответов на них не предлагалось. В подтверждение сошлёмся на работы Б. А. Рыбакова, П.Н. Третьякова, В.В. Седова (Рыбаков, 1979; Третьяков, 1982; Седов, 1970). Одно из немногих заметных исключений составляет попытка А. А. Егорейченко интерпретировать древности, выделенные А.Г. Митрофановым в восточнобелорусский вариант культуры штрихованной керамики, в качестве среднебелорусского варианта культуры милоградской (Егорейченко, 1982а, с. 54-56). Интенсивно шла полевая работа, сосредоточившаяся в районах, неохваченныхисследованиямиО.Н. Мельниковской. В БССР особенно успешной она была на Полесье. Её ход и итоги подробно освещены В.С.Вергей (Белорусская археология, 1987, с. 53), Успешными были и работы в Посожье, где милоградские материалы получены с двенадцати памятников, исследовавшихсяМ А. Ткачёвым, В.И. Сычёвым, И.М. Чернявским, А. И. Дробушевским, Н.В. Бычковым, атакже автором (Ткачёв, 1974, 1975, с. 7-24; 1976, с. 427-428; 1976а, с. 9-11; 1977, с.417-418; Лашанкоў, Сычоў, 1993, с. 22-41 Чернявский, 1982, с. 375;Дробушевский, 1986, с. 341; 1993, с. 26 -28;Бычков,1985,с.383;Рассадин, 1984, с. 367-369; 1988, с. 376-377). В тогдашней УССР основные исследования велись на Киевщине, гдеЕ.А. Петровская изучила серию подшрцевских поселений и погребений. К результатам этих раскопок добавляются данные разведок, а также милоградские материалы, полученные с инокультурных памятников (Максимов, 1972, с. 40;Батуревич, 1986, с. 17-18;Покровська, 1952, табл. II: 1,11; Бессонова, Скорый, 1987, с. 38). Вне Среднего Поднепровьяважные милоградские курганные комплексы были обнаружены Б.И. Лобаем на Винничине, М.И. Воробей - на Ровенщине, М. А. Шекуном наЧерниговщине (Лобай, 1977, с. 77-84; Воробей, 1981, с. 53;Шекун, 1995, с. 152-158). Удалось тогда открыть также и бескурганные могильники. Один из них был выявленв 1976-1977 гг. Л. Л. Зализняком иД.М. Нужным около д. Приборскна р. Тетереве, по своей обрядности занимал промежуточное положение между подгорцевскими захоронениями Киевщины, с одной стороны, и милоградскими Гомельщины - с другой (Рассадзін, Скоры, 1991, с. 74-78). На самойГомельщинев г. РечицеН.В. Бычковымв 1981 г. было выявлено погребение, совершенное, видимо, по "классическому" милоградскому обряду (Лошенков, Барцева, 1995, с. 87). Параллельно и зачастую даже интенсивнее шёл процесс изучения древностей, граничащих с милоградскими как территориально, так и хронологически. Кроме монографических исследований памятников северных лесных соседей "милоградцев" (Митрофанов, 1978; Шадыро, 1985), увидело свет фундаментальное издание, посвященное их южным современникам, по праву названное тогда "энциклопедией современного скифоведения" (Ильинская, Тереножкин, 1983; Яковенко, 1987, с. 7 - 9). Видимо, нет нужды подробно характеризовать достижения в смежных или близких милоградской проблематике областях. Для примера упомянем лишь о некоторых результатах, о тех, которые, наравне с некоторыми другими, не могли не привести к изменению трактовок важнейших вопросов исследования милоградской культуры. Так, появилось обоснование роли лебедовских памятников в качестве ее генетического источника (Березанская, 1976, с. 218-219). С другой стороны выяснилось, что на западе Волыни милоградская культура выглядит пришлой (Крушельніцька, 1974, с. 22). Существенными оказались и новациив сферах, на первыйвзгляд, достаточно далеких от интересов исследования милоградских древностей, но которые, тем не менее, не мало ему способствовали. Например, создание Е.М. Алексеевой подробной хронологии античных бус Северного Причерноморья (Алексеева, 1975) помогло точно и более узко датировать такие важнейшие милоградские комплексы, как Горошковские клады.

Таким образом, постепенно создались необходимые условия перехода в изучении милоградских древностейот накопленияфактических данных к их интенсивного осмыслению и интерпретации. То, что начавшийся ещё в 1967 г. период в исследовании милоградской культуры несколько затянулся показывает, к примеру, такое сравнение. Возьмём четыре основные тогда периодические издания, - "Советскую Археологию", "Краткие сообщения о докладах и полевых исследованиях Института археологии АН СССР", "Археологический сборник Государственного Эрмитажа" и киевскую "Археологію". Обнаруживается, что за предчернобыльское десятилетие, с 1977 по 1986 г., на их страницах появилосьтринадцать публикаций по зарубинецкой проблематике, причём по всему ее спектру, от вопроса об использовавшейся "зарубинцами" технологии кузнечной обработки до вопроса об их связях с отдалёнными территориями (Гопак, Шовкопляс, 1983, с. 154-160; Гопак., 1984, с. 88 - 82; Залашко, Ерёменко, 1984, с. 234-239; Зеленецька, 1980, с. 80 - 87; Каспарова, 1977, с. 68-78; 1981, с. 57-79; 1984, с. 108-117; Костенко, 1983, с. 51-62; Максимов, 1978, с. 45 - 55; 1982а, с. 40 - 50; Обломский, 1983, с. 103-120; 1985, с. 90-106; 1986, с. 50 - 56). И это против всего трёх публикаций по мило градской тематике, оказавшихся помещёнными в тех же изданиях в течение того же десятилетия (Кучера, 1976, 88-94; Егорейченко, 1980,с. 82-89; 1982а, с. 54-61). Возможно, она закономерно проигрывала по популярноститематике зарубинецкой, но подобное значительное отставание, безусловно, должно было быть сокращено. Довольно широкие полевые исследования на милоградских памятниках сопровождались краткими публикациями информационного характера. Впрочем, подобная ситуация чем-то из ряда вон выходящим вовсе не стала. Наоборот, согласно В. Ф. Генингу, как раз к тому времени оказалась в основ ном выполненной главная задача советской археологической науки на предыдущем этапе её развития, заключавшаяся в создании достаточной и надёжной источниковедческой базы. Наследующем этапе, по его мнению, центр тяжести должен был переместиться в сферу реконструкций и интерпретации накопленных материалов (Генинг, 1982, с. 205).

Назревшие изменения попытался как-то упредитьВ.Е. Ерёменко. В его пространнойпубликации, явно претендовавшей на обобщение и даже подведение итогов, были аккумулированы многие из изданных к тому времени результатов предыдущих исследований. Но эти данные, использованные В.Е. Ерёменко, не всегда были одинаково надёжны, и ещё молодой тогда исследователь явно поспешил довериться сведениям, например, о многочисленных якобы местонахождениях "милоградской культуры бронзового века", которые у него прилежно повторены вслед за Л.Д. Поболем (Ерёменко, 1989, с. 76-105). Кстати, сомнительная научная ценность этих данных была понятна, в общем, сразу же, поскольку они, например, явно противоречили результатам Н.Н. Кривальцевича(Кривальцевич, 1987, с. 85). Дальнейшие его исследования показали, что в Беларуси, как и в Украине, предшественницей милоградской культуры в бронзовом веке являлась всё та же лебедовская культура(Крывальцэвіч, 1999, с. 34, мал. 34:1 -3,6 - 8; 2003). Но, независимо от степени её успешности, эта попытка В.Е. Ерёменко, предпринятая им как раз около фактического рубежа предыдущего и текущего периодов научного изучения милоградской культуры, была достаточно знаковой.

Итак, милоградские древности на постчернобыльском пространстве продолжали исследоватьсятакже ив послесоветский период. Правда, исследования эти вынужденно сместились к периферии милоградского ареала. К примеру, в Украине основные исследованиявелисьуже не наКиевщине, а гораздо западнее, а также восточнее. Так, по любезному сообщению М.С. Бандривского, в 1991 г. имбыл открыт мило градский могильник с трупоположениями около с. Жемелынцы Белогорского р-на Хмельницкой обл. Открытие такого же могильника, погребения которого сопровождали также скифские по типу вещи, включая образцы "звериного" стиля, было сделано, вероятно, также и Г.В. Жаровым в центральной части болота Замглай в Черниговской обл. Им были также продолжены плодотворные полевые исследования по уточнению юго-восточной границы милоградского ареала, а также проведены спасательные раскопки на ряде милоградских памятников (Жаров, 1995, с. 45-50, рис. 21-27; Жаров, Жарова, 2002; 2003). Итак, перенос исследовательской активности, по крайнеймере, иногда имел также и свои плюсы. Например, автор в том самом 1986 г. вынужденно покинул территорию своих постоянных изысканий в окрестностях Гомеля, сместившись далеко на север - в районКричева. Там стационарно исследовалось городище Волчас на одноименном правом притоке среднего Сожа, предоставившее очень интересную милоградско-зарубинецкую серию (Рассадин, 1988, с. 376 - 377). При исследовании на южной, юго-западной, окраине милоградского ареала нам, наборот, повезло гораздо меньше. В отличие от великолепных находок в уроч. "Задубенье"в 1955-1956 гг., а также довольно хорошихвуроч. "КривойРог"в 1981-м, коллекция раскопок 1989 г. курганов вДубоезаключалсь всего лишь в нескольких черепках (Кухаренко, 1961, с. 21; Залашко, 1983а, с. 348-349; Рассадин, 1989).

Впрочем, ивовсёмтекущем периоде исследования этойкультуры обращают на себявнимание не полевые, а кабинетные,так сказать, результаты. Прежде всего, это целая серия успешных диссертационных работ непосредственно по милоградской проблематике (Егорейченко, 1982б; Рассадин, 1989а; Лошенков, 1990). Однако первую из соответствующих монографий удалось издать лишь много лет спустя (Егорейченко, 1996). По независящим от нас причинам, мы тоже вынуждены были длительное время поддерживать эту неположительную традицию. Но некоторую компенсацию представляет собой, очевидно, также и защищённая тем временем докторская диссертация. Одна из её глав - "Нескифские и скифизированные племена Невры и "скифы-земледельцы", целиком посвящена интерпретации известий античных авторов о носителях различныхвариантов милоградской культуры (Рассадин, 1999). Вообще в 1990-х гг. поразличнымаспектам милоградской проблематики была издана целая серия публикаций. Нас, к примеру, больше интересовали историкоархеологические вопросы (Рассадзін, 1992, с. 66-74; 1992а, с. 61-73; 19926, с. 24-33; 1992в, S. 1-9; 1994, с. 74-81; 1994а, с. 263-274; 1997, р. 125-136; 2000, с. 17-27). Но продолжалось исследование и таких традиционных уже тем, от типологии городищ (Рассадзін, 1991, с. 72 - 80) до типологии грузиков и булавок милоградской культуры (Лашанкоў, 1989, с. 72-81; 2003, с. 94-105). Наэтомфоне ещё отчётливее выглядит, как одна из примет нового периода, изучение технологии производства милоградской керамики (Дубицкая, 1998, с. 16-24). Другой положительной особенностью стало появление, вместо прежних краткихреляцийв "Археологических открытиях", полномасштабныхпубликаций в возрождённых "Гістарычна-археалагічных зборніках" и "Материалах по археологии Беларуси". Например, B.C. Вергей были довольно полно опубликованы серии милоградских находок из западного Полесья, из Лемешевич и др. (ср., например: Вергей, 1981, с. 332; 1982, с. 343-344 и 1994, с. 132-151; 1996, с. 83-10). М.И. Лошенковым переиздаётся, в расширенном виде, его жепредыдущая более лаконичная публикация результатов раскопок на городище Ястребка и Старое Красное (Лашанкоў, 1983, с. 38-40; 1993а, с. 46-73). Им, в соавторстве, издаются также не только результаты раскопок А.И. Дробушевского в Шепотовичах, но также и материалы В.И. Сычёва, добытые ещё в 1976-1978 гг. (Лошенков, Сычёв, 1993, с. 22-41; Дробушевский, Лошенков, 1995 с. 33-51). Точно также, благодаряН.Н. Кривальцевичу, стали доступны наконец и результаты раскопок Н. В. Бычкова в 1983, 1988-1989 гг. на Приборском могильнике (Крывальцэвіч, Бычкоў, 1996, с. 61 -76). Впрочем, публикуются не только старые, но и, буквально, только что добытые милоградские материалы, например, полученные Н.Н. Дубицкой в результате многолетних раскопок городища Отрубы на нижней Березине (Дубицкая, 2003, с. 60-74). Упомянем здесь, вопреки мнению их автора, ещё и публикации результатов раскопок в Петровичахтамже, около Березины, атакже в Сорочах нар. Орессе, поскольку наобоихэтихпамятниках, - и не только на них, - явно представленранний милоградский горизонт (Ильютик, Лошенков, 2003, с. 127-152; Лашанкоу, 1994, с. 122-124; 2001, с. 150-169,)

Достигнутые результаты как в публикаторской, так ивсякой иной деятельностив области изучения милоградских древностейдолжныбылиадекватно отразиться в разделе 2-м второго тома "Археалогіі Беларусі" (Археалогія..., 1999, с. 29-75). Однакоэтотраздел, посвященный в основном милоградской культуре, очевидно проигрывает по сравнению с соседними. Если, к примеру, каждый изэтихразделов, будьто о культуре штрихованной керамики, дне продвинской илизарубинецкой, производят впечатление внутренней целостности и непротиворечивости, то упомянутый эклектичен. Обусловлено это, в томчисле, тем, что описание материальной культуры даётсяв нём с одних позиций, а хронология, эволюция и этническая интерпретация милоградских древностей - совершенно с других. О нежелательной степени "плюрализма" в одной и той же работе свидетельствует, например, следующее. А. А. Егорейченко специально подчёркивается, что нижнее течение Березины должно быть исключено из ареала культуры штрихованной керамики, в подтверждение чего он ссылается также и находки с городища Щатково. А М.И. Лошенковым, в свою очередь, наоборот утверждается, что и наэтомпамятнике имеетсягоризонтранних"штриховиков". Несмотря на то, что мною в специальном параграфе об ареале милоградской культуры Щатково упоминается среди хорошо изученных её памятников, на их карте, составленнойМ.И. Лошенковым, это городище вообще не показано (Археалогія..., 1999, с. 34,42, 85- 87,118). Приходится констатировать, что данный раздел нашей "Археалогіі" в качестве актуальнойработы интегрального характера о милоградской культуре восприниматься, конечно, не может и не должен.

Наравне с положительными достижениями, современному периоду изучения милоградских древностей присущи очевидные недостатки. Обоснованную тревогу вызывает всё новые и новые попытки восстановить старые, казалось бы, давно уже исправленные ошибки. К числу таковых, несомненно, относится предположение Л.Д. Поболя о немилоградской, якобы, принадлежности жилища израскопаIV на Милоградском городище (Поболь, 1971а, с. 176). У него это предположение в своё время было некритически заимствовано А.М. Обломским (Обломский, 1981, с. 92), а вслед за нимиВ.Е. Ерёменко (Ерёменко, 1989, с. 90; 1997, с. 59). И вот оно же снова воспроизводится у М.И. Лошенкова, но без ссылки на самого первого своего автора (Лашанкоў, 1997, с. 152-154). Но в других случаях проявилось, наоборот, неоправданное недоверие к трудам и способностям предшественников. "По существу, незнание материалов раннего железного века как М.А. Ткачёвым, так и Л.Д. Поболем привело к тому, что городище Городец стали относить к древностям совсем другого населения - "милоградцев" и "зарубинцев", что, как мы видим, никак не соответствует действительности", - утверждаеттот же автор относительно Старшего Кричевского городища (Лошенков, 2002, с. 32). Моё критическое отношение ко многим построениям и выводам выше упомянутого, уже покойного, к сожалению, исследователя хорошо известно; проявится оно и в этой работе. Но я решительно возражаю против того, что Л.Д. Поболь, прозанимавшийся именно материалами раннего железного века всю свою долгую научную жизнь, их будто бы и не знал. Нельзя согласиться также и с участившимися попытками буквального купирования милоградского ареала: на Соже, на Березине, в Полесье. Кроме этого, некоторые исследователи, поддерживая фактически одно давно устаревшее представление Л.Д. Поболя, пытаются, буквально, отменить милоградскую культуру позднееIII в. до н. э. (Лашанкоў, 1993, с. 72). Иногдаэто достигается, якобы, очень просто - путём соответствующего занижения даты рубчатых браслетов. Но ведь имеются неопровержимые доказательства использования этих украшений гораздо позднее: к примеру, в виде их отпечатков, ещё по сырой глине, на зарубинецкой керамике из Уварович (Дробушевский, 2000, с. 57-58, рис. 4:1-3).

В общем, можно, наверное, не продолжать: вполне ясно, что милоградская проблематика ещё далеко не закрыта. Её актуальным проблемам и посвящается эта книга. Своим изданием, через двенадцать лет после подготовки первого варианта, она обязана С.П. Витязю, а неоправданной задержкой публикации - злой воле недоброжелателей, не стоящих упоминания. Назовём лучше и поблагодарим искренне Л. И. Крушельницкую, Е.В. Максимова, С.С. Бессонову, C. Вергей, Н.А. Гаврилюк, Т.С. Скрипченко, А.А. Егорейченко, С.А. Скорого, В.И. Шадыроивсехтех, кто помогал намв этой работе. Отдельно благодарим также Н.П. Жогло за организационно-техническое содействие.

*"Скифскими лесостепными", "местными скифскими", и т. п., именуются здесь и далее как памятники местного скифизированного, неиранского по происхождению, земледельческого населения (например, в Поднепровье - городища Трахтемиров, Ходосовка, Хотов, Малая Салтановка и др.), так и памятники пришлых ираноязычных номадов (например, курган Перепятиха) (Скорий, 1987, с. 38, Скорий, 1990, с. 69 - 75).

Каментары чытачоў
Няма каментароў. Ваш каментар будзе першы.

Вы можаце пакінуць свой каментар, уласную думку ці пытанне па выкладзенаму вышэй матэрыялу.